В вашем браузере не включен Javascript
Напишите нам
Последнее обновление
сегодня, 03:53
Мы в соцсетях
  • ВКонтакте
  • Facebook
  • Twitter
Метки статей
семейные ценности ориентация аборты активность алкоголь аллергия анонс аутизм безопасность беременность биоритмы благотворительность боль вегетарианство велосипед ВИЧ/СПИД возраст воспитание вредные привычки гендер генетика гены демография дети детское питание детство диагностика добро долголетие донорство досуг еда женщина животные зависимость закон здоровое питание здоровый образ жизни здоровье здравоохранение зло зрение зубы интеллект исследование история история успеха кино красота кризис лженаука личная история личная эффективность личность личный опыт лишний вес ложь любовь медицина мифы мозг молодежь мужчины мусор мышление насилие наука новый год нравы образ жизни образование обучение общение общество ожирение ответственность отходы память педофилия пенсионная реформа пенсия питание пищевые привычки поведение подростки позвоночник политика похудение права человека правильное питание праздник продолжительность жизни просвещение простуда психиатрия психика психология рак реклама религия родители роды Рождество саморазвитие секс семья сила сироты смертность смерть совы и жаворонки спина спорт старение старость стресс счастье телевидение технологии технология традиции усыновление фаст-фуд ценности школа экология экономика эксперимент
 
Обсуждаемые статьи
 
Популярные статьи
Подписка
 
 

Доноры - детям

Фонд помощи хосписам

Волонтеры в помощь детям сиротам. Отказники.ру

Почему мы боимся лечить детей в России

Добавлено:
 В 14 лет у девочки обнаружили недетскую опухоль. В больнице ей сделали операцию, но врачи не верили в выздоровление. Что ее тогда спасло - профессионализм врачей или чудо, она не знает, но до сих пор испытывает животный страх перед отечественной медициной. О своем опыте лечения в онкоцентре рассказывает москвичка Юлия Гусарова. 
«Если отечественная медицина признала ребенка неизлечимым, значит он реально неизлечим». Это сказал главный детский онколог Минздрава РФ Владимир Поляков, и я знаю его лично. Когда в трубке моей капельницы лекарство вдруг начало оседать кристаллами и хлопьями, меня, четырнадцатилетнюю, подвели именно к Полякову. Он распорядился лекарство вместе с капельницей выбросить, дать другое — это был случай из ряда вон, а Владимир Георгиевич оказался недалеко от моей палаты. Его лицо я запомнила: в 2003 году он еще не был главным детским онкологом и не был таким седым. Помнит ли он меня?
11 лет назад отечественная медицина решила, что я не жилец. Я узнала об этом несколько лет спустя, окончательно покинув палату детского отделения РОНЦ <им. Блохина>. Я узнала об этом в пылу ссоры с мамой, требуя перестать постоянно напоминать мне о моих проблемах со здоровьем, дескать, они и так всегда при мне.  
Тогда, в 2003 году, я толком не понимала, от чего меня лечили. Опухоль размером с детский мяч, вырезанная откуда-то из середины тела, вызывала недоумение у врачей. «Такие образования обычно только у стариков бывают, но чтобы у детей, да еще и таких огромных размеров — как она вообще в тебе поместилась? Ты ничего не чувствовала?»
Я ничего не чувствовала.
«"Зла" таких размеров не бывает, это определенно "добро". Стекла повторно не пробовали проверить?».
Стекла — это ящик Пандоры, который до сих пор лежит где-то на шкафу в квартире родителей и который мы с мамой поклялись никогда больше не открывать. На эти стекла нанесены частицы опухоли для гистологического анализа, и именно они подтверждали, что у меня «зло». Опухоль обнаружилась совершенно случайно, когда я оступилась, упала с лестницы и от болевого шока перестала осознавать происходящее кругом. Помню только, что в больнице, куда меня привезла «скорая», выяснилось, что кости целы, но потом прозвучало требовательное «Резать!», я ответила: «Резать так резать» — и уснула, а проснулась в реанимации спустя двое суток с зашитым животом.
По рассказам мамы, мне повезло: операцию делало одно «светило», оказавшееся в больнице случайно — пригласили на какой-то консилиум — и старая женщина-хирург по имени Любовь. Имя я запомнила, потому что потом несколько лет по утрам упоминала имя этой рабы Божией в молитве о здравии по утрам. Привычка молиться держалась долго: что еще остается семье ребенка, которому предсказали скорую смерть?
Год, проведенный под капельницей, память выдает кусками, видимо, щадя разум. Компьютера, интернета, связей и денег у нас не было, поэтому разговоры о лечении в Германии или Израиле, которые «дискредитируют российскую медицину», в моей семье даже не начинались — мы думали, что это все не про нашу честь. Информация о благотворительных фондах в то время передавалась больше из уст в уста, и до нашего отделения не доходила, зато родители делились друг с другом неофициальными прайс-листами услуг анестезиологов на операции, советовались, сколько положить в конверт старшей медсестре и сестре-хозяйке при кратковременной выписке между курсами химиотерапии, чтобы эта выписка длилась положенные для восстановления организма две недели, а не пару месяцев.
Ходила легенда, что мама одной девочки из Новосибирска платила двадцать тысяч, чтобы в двухместный бокс для ее дочери во время их отсутствия никого не селили. А меж тем на место в обычной палате стабильно были очереди.
Пузырьки с препаратами каждые два часа круглосуточно меняла моя мама, которая, как и родители других детей, жила в онкоцентре нелегально и спала у моей кровати на раскладушке. Ночью она при помощи фонарика и тиканья наручных часов регулировала скорость капельницы и за неделю научилась делать так, что флакон вливался в меня ровно один час, три, шесть или восемь. Она же постоянно подсчитывала разницу между объемами жидкости, которые поступали в мой организм и покидали его, строила график температуры.
Каждый день ровно в 8 утра по отделению разносился клич медсестры: «Родииителиии! Говориим температуруу!». Родители посменно драили сортир и коридор, возили своих больных на каталках в другие корпуса, готовили на местной кухне еду, от запаха которой детей не рвало. Мама Тани из Ростова, одной моей соседки по палате, варила макароны, рядом с ней мама Оли из Якутска строгала какую-то рыбу, мама Адибы из Ташкента жарила плов, а мама Ламары из Батуми делала лепешки, которые назывались «питух».
Кроме химиотерапевтических препаратов, в качестве лечения я получала святую воду и сорокаусты в исполнении монахинь Зачатьевского монастыря; меня водили в местную больничную часовню на причастие и соборование. Пару раз ночью я видела, как на краю моей койки сидел мужчина в длинной хламиде, похожий на Серафима Саровского — приняв это за знак, я старалась причастия не пропускать. В какой-то момент отец признал единственным авторитетом скандальную Надежду Антоненко и начал крестовый поход против всей «скверны» в нашем доме: рвал фотографии, выбрасывал статуэтки, сувениры, бижутерию. Мои игрушки были сложены в огромную кучу на пустыре и сожжены — в каждой безделушке мог таиться раковый демон, которого только Антоненко могла увидеть своим рентгеновским взглядом. Каждое ювелирное изделие было сделано из кровавого металла, который навлекал на людей болезни и скорби.
Потом появился мужчина с говорящим именем Беслан и вместе с ним бутылки и пузырьки с загадочной водой, которую надо было размешивать против часовой стрелки, пить до и после еды и каждый час закапывать в нос. Живая вода стоила, как золото. И так было с каждым из нас, висящих над пропастью, и каждый день вкушающих свой последний завтрак, обед и ужин — и через десять минут выблевывающих всю еду. Детское отделение РОНЦ напоминало цыганский табор, в котором родители со всех концов России и стран СНГ постоянно жили на сумках и на узлах, не знали ни о каких протоколах лечения, стремились общаться друг с другом и с врачами по понятиям. Возможно, потому что врачи сохраняли между собой и сумасшедшими родителями значительную дистанцию и старались не тратить время на объяснения сложных взаимодействий организма и препарата.
Именно такой образ отечественной медицины, образ воняющей пловом и блевом тряпичной химеры, который благодаря стараниям того табора родителей больных детей распространился в виде сказаний и преданий по всем уголкам России и стран СНГ, заставляет нас сегодняшних, интернетизированных, информационно подкованных и идейных испытывать перед ней животный страх, бежать со всех ног куда угодно, и чем дальше, тем лучше. Туда, где медсестры похожи на фотомоделей, на тумбочках у каждой койки стоят букетики эдельвейсов, а от постельного белья исходит аромат ванили.
Поскольку я все еще здесь, хотя по прогнозам врачей уж десять лет как должна была гнить на тогда еще не занятом Домодедовском кладбище, и, главное, поскольку я так и не знаю, что именно сохранило мне жизнь — лечение по протоколу, святая вода, животворящие капли в нос или очистительное пламя костра Антоненко, а может быть, неправильный диагноз — я не буду жестока к государственным мужам в белых халатах.
Если вы, дорогие мужи, хотите, чтобы обезумевшим родителям не дарили ложных надежд в Израиле или в Германии, душите химеру здесь. Остальные пожелания, кажется, понятны без моих слов.
источник: snob.ru
Уважаемые читатели, если вы хотите поделиться личным опытом, напишите нам! Мы с удовольствием опубликуем вашу историю.
Версия для печати

Метки статьи: личный опыт, история успеха, рак

Комментарии:

    Читайте также:

    Общение по мобильному телефону в течение 30 минут увеличивает риск развития рака мозга. Однако устойчивой связи между использованием сотовой связи и раком мозга ученые не нашли, сообщает отчет ВОЗ.

    Препараты для лечения болезней сердца увеличивают риск раковых заболеваний, хотя и в небольшой степени, сообщает Русская служба «Би-би-си».

    Нанесение на пачку сигарет изображений рака легкого – более эффективная мера в борьбе с курением, чем обычные предупредительные надписи, считает главный терапевт департамента здравоохранения Москвы Леонид Лазебник.